Создавая необходимое внутреннее пространство, архитектор всегда – и в пору безудержного украшательства всех времен и пародов, и в пору пуристического и аскетического конструктивизма и рационализма (также всех времен и народов) – архитектор всегда, повторяю, работал и над внешней формой.

Можно представить себе такую историческую последовательность, продолжающую мысль о первоначальности возникновения отдельного здания. Люди живут не только в своем изолированном домике. Они живут в обществе, в коллективе и создают из отдельных ячеек целые жилые поселения. Из отдельных зданий образуются комплексы – кварталы, между которыми проходят коммуникации – улицы, сходящиеся в расширенные узлы – площади. Образуется город.

И вот тогда, во вторую очередь, здания начинают быть обращенными не только вовнутрь, но и ориентируются на улицу, на площадь и воспринимаются уже извне, независимо от того, что, собственно, послужило поводом для образования той или иной формы.

С этого момента архитектура (а это произошло уже на очень ранней стадии ее развития) становится градостроительным явлением и работает на город. Это положение следовало бы рассмотреть подробнее.

Мы говорим: «На фоне рядовой жилой застройки (не уточняя, какой) хорошо рисуются общественные здания (кино, театры и пр.), мощные и выразительные благодаря сильно разработанному объему и силуэту». Но не очень при этом задумываемся над тем, как именно сделано жилище, как спроектирован театр.

Французский архитектор идею «пространственного города» развил еще «дальше». У него создается город, летящий в атмосфере на высоте 1000 м (по принципу ракеты), который мог бы облететь земной шар со скоростью его вращения.

Идеи создания городов, плавающих по океанам и морям, также связаны с беспокоящей всех проблемой недостатка земли для предвидимого огромного роста населения, а следовательно, и городов. Эта идея раньше всего разрабатывалась японскими мстаболистами. Архитектор Кикутаке, например, предлагает ряд решений таких плавучих городов на искусственных островах, огромные площади которых будут крепиться на легких бетонных цилиндрах, опускающихся в воду на глубину в сотни метров.

Следует остановиться на работах английской группы «Арчигрэм». Эту группу составили шесть архитекторов – У. Чок, Р. Херрон, Д. Кромптон, П. Кук, Д. Грин и М. Вебб. Окончательно сформировалась она в 1962 г. Работы широко публиковались

Основная идея большинства работ участников группы – максимальное использование достижений пауки и техники (электроники и автоматики) в целях кибернетизации жизненной среды и программирования ее трансформаций.

В 60-х годах была предложена система plug-in city («город, построенный по принципу электрической вилки, вставляемой в розетку»). Идея системы заключается в том, что сменные функциональные жилые ячейки вставляются в специальные гнезда гигантских многосложных пространственных структур. Как мы видим, в своей основе здесь уже знакомая идея, разрабатывавшаяся метаболистами. Это дает основание сблизить оба направления.

От соотношения борющихся сил, от того, на чьей стороне оказывается перевес, во многом зависит развитие зданий этого типа – прежде всего количественная сторона строительства, возможности оснащения, частности архитектурных решений, которые могут варьироваться в зависимости от требований основного заказчика. Но какова бы ни была политическая ориентация последнего, несмотря на кажущуюся свободу в выработке условий программы, он имеет дело с типом здания, в сложении которого влияние общественного быта трудящихся становится все более ощутимым. Это влияние в большей или меньшей степени проявляется и в других областях архитектуры: оно может составлять главное условие формирования того или иного типа, или сказываться косвенно в отдельных изменениях его функциональной или образной характеристики. Влияние это прослеживается в такой жизненно важной области, как современное массовое жилище, в своих истоках восходящее к первым жилым домам для рабочих: всем ходом исторического развития во второй половине XIX в. перед архитекторами была поставлена задача создания такого типа жилого дома, который отвечал бы особенностям быта рабочих, современному уровню благоустройства и скромному бюджету рабочих семей. Объективная прогрессивность архитектурного типа, в значительной степени противоположного «классическому» доходному дому, проявилась в пересмотре приемов проектирования доходных домов, создании новых экономичных типов квартир и секций, в повторном использовании наиболее рациональных типов жилых домов и зарождении идеи жилищно-бытового комплекса, в появлении новых приемов художественной выразительности, словом в пересмотре бытовавших доселе основных принципов архитектуры. Формы современного массового жилища, явившиеся плодом соединенных усилий передовой архитектурной мысли начала XX в., таким образом, имели глубокую основу (вне зависимости от того, осознавалось это самими архитекторами или нет) в реальных процессах сложения типа.

«Сопротивление», приобретающее многосторонние формы – от левоанархистских до конструктивных, опирается на неоспоримый кризис буржуазной культуры: кризис городов, их расслоение на зоны вражды, ориентация на «средний средний» класс при полном почти полном игнорировании дискриминованных и неимущих слоев населения, бездуховность и национализм, потребительство и реакционная тупость. Трагический парадокс «контестации» в творческих видах деятельности заключается в том, что они созидательны по своему существу, т. е. создают определенные ценности (как бы они не шокировали вначале своей необычностью). Следовательно, эти ценности могут быть отторгнуты от породивших их причин, могут обращаться как чистые продукты культуры и как товары. Или чистый негативизм, т. е. отказ от творческой деятельности, или осознание того, что в конечном счете ее продукты используются теми, против кого были обращены акты их создания, – третьего не дано. Такая альтернатива в конце концов стала очевидна и для самого молодежного движения, временно затихшего после 1970 г.

Наиболее радикальное крыло «контестации», разочаровавшись в ее конструктивных возможностях, уходит из архитектуры, в чистый «бунт» против всего и вся, в «хепенинг», в камерный эксперимент в рамках «чистого» искусства.

Очередные конгрессы и конференции по-прежнему обсуждают историческую миссию архитектора (последний конгресс в Аргентине вообще не обсуждал традиционных профессиональных вопросов, уйдя целиком в политику).

Мы зафиксировали лишь некоторые разрывы, возникшие между концептуальным направлением в архитектуре XX в. и социальными условиями развития профессии, функциями, предписанными ей культурой. При углублении этих разрывов они рано или поздно должны приводить к внутреннему разрыву в профессиональном сознании: между воображаемой социальной ролью архитектора, пытающегося предписывать обществу нормы существования, и его действительной позицией в современной буржуазной культуре. Этот разрыв должен неизбежно привести к оформлению разных типов архитектурного мышления и разных типов архитектуры. Сейчас они различимы четко только в специальном анализе- в будущем неизбежно организационное и профессионально-идеологическое закрепление этого различения в действительности.

Достаточно запутанная ситуация еще осложняется тем, что функцию регуляторов возникших разрывов берут на себя аппарат культуры, о котором мы говорили выше, и его специализованные службы.

Развитие «современной массовой культуры», становление ее профессионального аппарата автоматически направлены к тому, чтобы закрепить за архитектурной деятельностью роль инструментального средства решения задач по «снятию» напряжений внутри капиталистического общества и культуры. Дизайн как ведущий в настоящее время элемент аппарата культуры, берет на себя роль посредника между массовым потребителем и производителем массово потребляемого продукта, будь то дома, автомобили, телевизионные спектакли или выставки. Важно видеть, что, сохраняя профессиональную художественно-проектную деятельность как основу, дизайн использует ее как средство решения любых задач по регулированию культурных процессов, подчиняет художественное сознание, художественное содержание деятельности этим внешним задачам.

Стремление к символизации государственной власти, укреплению престижа реально (экономически) еще слабой власти, характерное для первого этапа деколонизации молодых государств, создавало щедрого мецената для архитектора-экспериментатора. И в этом случае архитектор невольно оказывается в двусмысленной ситуации. Репрезентативное строительство в общей культурно-экономической ситуации молодых стран порой приобретает гипертрофированные размеры, пожирает существенную часть национального дохода, препятствует решению неотложных задач массовой перестройки быта. Освободившись от прямой колониальной зависимости, молодые страны через посредство архитектора часто имитируют культурные и эстетические нормы, от которых стремились избавиться. Возникает особая волна стилизации, дающая равные возможности самовыражения представителям всех трех потоков современной архитектуры. Парадокс заключается здесь еще и в том, что чем полнее воздвигаемые комплексы реализовали профессиональные постулаты архитектора, тем в большем разрыве по отношению к действительным потребностям страны, от имени которых выступает заказчиком центральная администрация, находится сама архитектурная деятельность.

Специфической вершиной такого типа меценатской деятельности является строительство Ауровилля в индийском штате Мадрас под эгидой и на средства комитетов ООН. Двойная утопия социальная реконструкция средствами архитектуры и социальная реконструкция через материализацию религиозно-философской доктрины Шри Ауробиндо, реализуясь в теле города-общины, должна стать «островом света» в окружающем отнюдь не идиллическом мире.

Происходит отказ от социального радикализма со стороны архитектора (мы здесь говорим о практическом проектировании, а не проектах типа фридмановского «поднятого Парижа») и одновременно усвоение нового стереотипа «хорошей архитектуры», нового стилистического языка со стороны администрации, проявляющей доверие к профессионализму архитектуры и отказывающейся от дилетантизма в художественной критике.

Не лишено интереса, что в 1972 г. было принято решение обратиться за принципиальными предложениями вариантов развития Большого Парижа к американским отделениям планирования и дизайна типа «Рэнд корпорейшн». Основанием для отказа от услуг французских архитекторов и урбанистов послужило отсутствие у них опыта в практическом решении задач сверхкрупного масштаба, т. е. недостаточность традиционных архитектурных средств градостроительства.

Архитектор – новый меценат. Расширение задач государственной власти в современном капиталистическом обществе, формирование новых государств, декларирующих некапиталистические формы развития, деятельность международных организаций формируют новый тип мецената для деятельности радикального архитектора. Мы уже отмечали выше, что практическая реализация первого потока архитектуры (и третьего тоже) оказывалась возможной благодаря стремлению узкого слоя «просвещенных буржуа» выразить свою принадлежность не только к экономической, но и к культурной элите.

Сейчас на новом этапе развертывается аналогичная ситуация с той разницей, что ту роль, которая отводилась меценату капиталисту, в большинстве случаев перенимает государственная власть.

Это рекламность «на себя» по отношению к акционерам. Это патернализм и реализация доктрины так называемых «человеческих отношений» в контактах с рабочими и служащими.

Независимо от содержаний, вложенных в проект архитектором в соответствии с профессиональными нормами, судьба проекта зависит от того, в какой мере указанные выше цели реализуются проектом в соответствии со стратегией корпорации, ее оперативными планами. В том случае когда такое соответствие достигается и реализуются проекты высокого профессионального (в концептуальном уровне) класса, как, например в архитектуре компании «Оливетти» или «1ВМ», их восприятие, анализ, оценка за пределами архитектурного «клуба» осуществляются в логике коммерческой стратегии, а не в логике профессиональной деятельности.

Архитектор – администрация муниципалитетов. Особый случай (Нью-Йорк) охарактеризован выше. Как известно, все урбанистические проекты Ле Корбюзье для центрального и местного управления Франции (Алжир или Ла Рошель, к примеру) разбивались о стену враждебного непонимания, переходя именно в роли проектов только и исключительно в ценностный фонд архитектурной деятельности. Но это не просто непонимание – как и в случае проектирования здания Лиги Наций перед войной мы видим конфликт по двум линиям одновременно: эстетический дилетантизм и социально-культурный профессионализм заказчика в конкретных условиях против перевернутого отношения у архитектора.

В тех новейших случаях, когда в рамках буржуазного социального механизма осуществляется ограниченное планирование (Большой Париж, например), мы наблюдаем становление особой формы «компромисса».

Дело в том, что абсолютное большинство случаев сталкивает архитектора не с некой администрацией вообще, а опять-таки с конкретными типами администрации: правительственной, промышленно-торговой, муниципальной, военной, университетской. Идеалы и нормы профессии, отчужденно выраженные в проектах, становятся вопреки воле архитектора элементом сложных игр, правила которых никак не связаны с этими нормами или идеалами. Новейший пример: разработка генерального плана реконструкции Нью-Йорка (группа дизайнеров, архитекторов и социологов) не могла быть даже опубликована – еще нет речи о реализации – до победы мэра города Линдсея на выборах 1972 г. Этот проект разрабатывался при его активной поддержке, и публикация проекта, предусматривающего отчуждение огромных участков, находящихся в частном владении, дала бы противникам Линдсея существенные преимущества в предвыборной борьбе. В ряде случаев проекты должны храниться в глубокой тайне с целью предотвращения или хотя бы ослабления безудержной земельной спекуляции, что грубо противоречит их смыслу как ценностей, культурных продуктов.

Проект архитектора входит в одну из типовых ситуаций его «социальной реализации» в столкновении с заказчиком. Каждый конкретный случай изобилует, естественно, своими неповторимыми оттенками, связан с характеристиками включенных в это столкновение людей и групп натиска, и все же нужно говорить именно о типовых ситуациях.

Архитектор и администрация капиталистической корпорации.

Вся программа строительства подчинена в этом случае логике неокапиталистической эффективности. Это рекламность вовне – на рынок, по отношению к конкурентам, банковскому кредиту, потребителям.

Мы имеем в виду развитие архитектуры, активно инспирировавшееся фашистскими режимами Германии и Италии. Это отдельная и сложная тема здесь не рассматриваются ни проекты и постройки ведомства Шпеера (план реконструкции Берлина, например), ни сооружение проспекта Империи в Риме, естественно тяготевшие к архаизованному эклектизму. Важно другое: фашистские режимы, сконцентрировав в своих руках огромные средства, подчинив жизнь целых стран единой политической программе, впервые для буржуазной культуры активно включились в процессы общественного строительства. Они заменили собой частного заказчика, осуществляя публичные строительные работы большого масштаба, и тем самым, как ни парадоксально, формально реализовали постулат архитекторов-реформистов. Клубы, рабочие поселки, реконструкция промышленной архитектуры в системе «Немецкий рабочий фронт» в соответствии с высокими стандартами производственного комфорта (в Германии образцовые города (Сабаудия) или типовая застройка для оккупированных территорий в Африке (Италия) – все это формально близко установкам радикальной архитектуры при резком противоречии в социальной ориентации.

Формальная реализация новых профессиональных норм архитектурного проектирования в отдельных комплексах, вокруг которых развертывалась массированная социальная демагогия, в грубо элементарных формах моделировала судьбу социальных идеалов радикальной архитектуры в условиях тоталитарного «мецената».

После второй мировой войны ситуация меняется, дифференцируется, но неизбежный разрыв между ориентацией архитектора и целями «мецената» (которому, как мы помним, предписывалась роль посредника, передатчика норм существования от архитектора к массовому потребителю) проявляется столь же остро.