Миф мессианской роли архитектора на наших глазах переходит в историю, хотя порой мифы обладают гораздо большей устойчивостью, чем явления, их породившие, и поэтому следует считаться с длительностью этого процесса.

Кризисная ситуация в профессии, впервые обозначенная распадом С1АМ, хорошо проиллюстрирована краткой историей брутализма, начавшегося как движение «молодых гневных» в английской архитектуре середины 50-х годов и крайне быстро превратившегося в стилистическую систему в характере третьего потока архитектуры. Она ярко обозначена отходом от социальной проблематики в старом смысле слова в проектном творчестве новых концептуалистов, их обращением к социологическим мифам типа Мак-Люэновской «глобальной деревни» новой цивилизации, интегрированной аудиовизуальными средствами массовых коммуникаций.

Кризис прежних идей ярко проявлен в деятельности «Экисти-ческого центра» Доксиадиса или группы Кристофера Александера, открыто переходящих к решению инструментальных проблем во имя стабилизации буржуазной культуры, а не ее радикальной перестройки.

Кризисную ситуацию’ “в профессиональном сознании западной архитектуры легче всего описать через определение конфликтов между задачами, стоящими перед проектированием в системе современной буржуазной культуры, и традиционными формами их профессионального архитектурного рассмотрения. Хотя это относится к профессиональным задачам в целом, мы для удобства изложения можем сопоставлять задачи и принципы их решения в конкретном предметном выражении, подчеркивая в каждом случае наиболее характерные черты конфликта.

Важно, конечно, видеть, что грани между тремя типами архитектурной деятельности столь четки только в специфическом абстрактном выражении. В действительности один и тот же архитектор может достаточно свободно переходить от первого к третьему и обратно (идеальная архитектура – композиционный поиск). Логикой самой деятельности запрещен реально только переход от второго, массового коммерческого слоя к первому или третьему. Попав в него, став его интегральной частью, коммерческий архитектор не может освободиться от давления соответствующих норм мышления.

Благодаря частому совпадению концептуальных и эстетических задач в работе выдающихся архитекторов века появляется возможность смешивать обе формы их деятельности, в частности, поэтому деятельность Райта, Ле Корбюзье или Гропиуса, как правило, находила мецената. Это же облегчает муниципальный или централизованной власти перенимать идеологию культурного мецената. Тогда создаются условия для крупных проектно-строительных работ архитекторов, или органически представляющих третий поток профессионализма, или – первый в роли третьего.

Первая мировая война, разрушившая относительно устойчивый миф бесконфликтного социально-технического прогресса в рамках буржуазного общества, приостановив реальное строительство, временно усилила роль идеальной архитектуры. Работы пионеров «новой архитектуры», обладавшие непосредственной убедительностью в проектах и текстах, в 20-е годы выдвигаются на первый план. Именно в это время легенда об архитекторе-демиурге, предписывающем нормы существования уже не отдельному человеку, но обществу в целом, архитекторе-мессии утверждается столь прочно, что ее остаточное влияние остается существенным до настоящего времени (но только уже внутри профессиональной культуры).

Здесь, на тесном клочке земли, нашлось место для «американской главной улицы 1910-х годов», трафаретных фантазий с замком спящей красавицы и рыцарями короля Артура, приключенческих ситуаций дикого Запада, джунглей и картин мира будущего. Все это сплетается, как в нездоровом сне или на сюрреалистической картине, и все взывает к соучастию. Все выглядит безупречно ярким, как в музыкальных комедиях Голливуда, зовущим к удовольствиям, все наполнено взвинченной зрелищностью кича, направляемой расчетом умелого режиссера. Широта выбора грез, внедрившихся в массовое сознание за последние десятилетия, гарантирует, что каждый посетитель найдет здесь то, с чем может себя идентифицировать…

Мифы потребительского общества, на первый взгляд, забавны и безобидны, но с их помощью осуществляется вторжение в умы, начинается формирование безответственной личности, слепо повинующейся любым импульсам «сверху». «Миф снимает вопрос о личной ответственности, о подлинном выборе, вырабатывая определенные стандартные образцы поведения, которым нужно лишь бездумно следовать. Смятение чувств и мыслей уступает место безмятежной уверенности в своей правоте». Мифы потребления освобождают людей от потребности самостоятельно мыслить и от ощущения личной ответственности за свои действия, как и тоталитарные мифы фашизма, и поэтому они также социально опасны.

Массовая культура с ее мифами выступает теперь как средство воздействия не только в пределах определенной государственной системы, но и как средство осуществления идеологических и политических целей глобального масштаба.

В его концепции здание органически соединяется с рекламным стендом и физически, и в единстве формируемого образа. Только таким путем, считает Вентури, можно овладеть самопроизвольным разрастанием рекламы, вновь ввести ее в рамки системы, организуемой архитектором. В этом, как ему кажется, заложена и возможность вернуть городу, его среде «значимость», выражение в визуальных структурах реального жизненного содержания.

К мифам «потребительского общества», наиболее активно внедряемым в массовое сознание не только всеми средствами рекламы и массовой информации, но и работами социологов, психологов, философов, принадлежит иллюзия собственного микромира, собственного дома, который может служить прибежищем, защитной оболочкой среди любых перипетий полной противоречий жизни, «местом куда можно вернуться».

Сюжет этого мифа не нов. Уже в конце прошлого столетия идеологи кайзеровской Германии развернули пропаганду домашнего очага, возвращения из бездушного города к родной земле. Широко развернулась пропаганда идиллических городов-садов в Англии, быстро распространившись по всей Европе. В больших городах с их концентрацией пролетариата стали видеть опасность и процессу урбанизации попытались противопоставить распыление рабочих по небольшим патриархальным поселкам с индивидуальными домами. Такие поселки в Германии строились крупными промышленными концернами под Дуйсбургом и Эссеном, «образцовый» рабочий поселок был создан в Хеллерау.

Социальными мифами «жизнестроительства» эксплуатируются архитектурные идеи, создатели которых в той или иной мере стремились к рациональному разрешению жизненных проблем, а иногда и вдохновлялись антибуржуазными, гуманными целями. Такие мифы основаны на искусственных мутациях содержания явлений, которые порождались завоеваниями научно-технического прогресса, имевшими объективную ценность, и социальными сдвигами, происходящими в обществе. Механизм «массовой культуры» не затрагивал форму высокопрофессиональных, а часто в своем истоке и подлинно прогрессивных явлений зодчества, но, навязывая им новое истолкование, деформировал их смысл, изменял их социальную значимость. В данном случае для целей буржуазной «массовой культуры» приспосабливались результаты профессиональной деятельности архитекторов, подчас относящиеся к числу наиболее значительных достижений архитектуры Запада.

Но в архитектуре капиталистических стран возникали и прямые воплощения «утешительных мифов», где сценарий мифа определял задание архитектору, доминировал в замысле и исполнении постройки. Стремление выразить содержание, чуждое зодчеству, заставляло при этом ломать и деформировать закономерности построения формы, выработанные веками развития архитектуры. Искусство подменялось кичем.

Появление псевдокультуры и псевдоискусства относится еще к XIX в. Новый потребитель буржуа навязывал искусству свое понимание его задач, свои вкусы. А эти вкусы формировались духовной скудностью торгашества, узостью прозаических интересов.

Таким путем надеялись достичь «политической и социальной стабильности». Предполагалось также, что таким образом будет расширена область политического влияния среднего слоя, на который в то время делали свою ставку социалреформисты.

Вместе с «программой человеческих отношений», противопоставлением так называемых неформальных групп, возникающих на производстве (группы, связанные дружескими отношениями, спортом, культурными интересами), формальной структуре, концепция соседства в такой редакции должна была служить ослаблению солидарности пролетариата, апологии капиталистического строя. Как и в США, моделью социальных отношений, которые пытались установить, была патриархальная деревня (сходство с этой моделью предполагалось, однако, сделать более развитым и глубоким). «Мы хотим воскресить социальные структуры, существовавшие в старых английских деревнях, где богатый жил по соседству с бедным и каждый знал всех», так излагалась идея «сближения соседством» в книге об одном из новых городов-спутников Лондона.

Оказалось, однако, что построить идиллические декорации для мифа соседской общины (а такими декорациями были в большой мере первое поколение городов-спутников Лондона, Тапиола город-спутник Хельсинки, Веллингбю район-спутник Стокгольма, в основном сформированные в 50-е годы) легче, чем внедрить этот миф в сознание людей. Пространственные структуры не наполнялись теми системами связей, зарождение которых они должны были стимулировать. Естественную логику развития социальных процессов преодолеть было невозможно. Журнал Американского института планировщиков провел длившуюся несколько лет дискуссию о принципах соседства – однородного и смешанного.

Миф, рассчитанный на массовое потребление, выдвигал на первый план благородство «незаметных героев», идущих по предуказанному пути; в расовой теории для масс подчеркивалась ее

Межнациональная сторона – превосходство «арийской расы» над «неарийскими» народами. Элита создавала свои мифы, основываясь на презрении к массам, на ницшеанских аристократических претензиях. «Вся организация общества должна представлять собой воплощенное стремление поставить личность над массой», – утверждал Гитлер1. Расовая теория служила для элиты обоснованием не только господствующего положения в обществе (оно изображалось как результат естественного отбора), но и утверждения ее целей как мотива, оправдывающего отказ от любых моральных норм. Культ силы был частью «самоутверждения» элиты и в то же время привлекал достаточно широкие слои населения Германии, испытывавшие чувство попранного национального достоинства после поражения в первой мировой войне.

Двойственности идеологии отвечала и двойственность мифов, овеществлению которых служила нацистская архитектура. Она четко делилась на официальные здания, служившие государственной машине и аппарату партии («фюрербаутен»), и рядовые постройки («фольксбаутен»). В соответствии с рецептами кайзеровских времен для первой категории использовался неоклассический «греко-германский стиль». Мраморная и гранитная облицовка стен, бесконечно широкие открытые лестницы, тяжелые, лишенные утонения цилиндрические колонны или массивные столбы квадратного сечения, аллегорические статуи в застывших патетических позах, орлы и свастики над грубо профилированным карнизом были непременными атрибутами лживого пафоса «зданий фюрера».

После прихода национал-социалистов к власти у них и не оставалось другого выхода гитлеровцы, начав с отстранения неугодных от профессиональной деятельности, вскоре перешли к арестам и физическому уничтожению инакомыслящих. Уже в 1930 г. Германию вместе с большой группой молодых архитекторов (бригада «Рот Фронт») покинул один из лидеров Баухауза X. Мейер; в том же году уехал и Э. Май. Они направились работать в СССР; Б. Таут уехал также в СССР в 1932г.; Э.Мендельсон и М. Брайер эмигрировали из Германии в 1933 г., основатель Баухауза и крупнейший среди архитекторов-функционалистов В. Гропиус в 1934 г.; крупный теоретик градостроительства Л. Хиль-берзаймер и главный архитектор Берлина М. Вагнер – в 1936 г.; Л. Мис ван дер Роэ в 1937 г. Страна лишилась лучших архитекторов.

Большинство членов Баухауза сохранили верность пути, на который они однажды вступили. Не включаясь в активное сопротивление, они не шли на капитуляцию перед нацистским режимом.

Дитер Шмидт писал, что «сопротивление, выражаемое в неподатливости требованиям нацистов, не следует переоценивать, но нельзя также и недооценивать. Ведь оно лишило фашистов важнейших художественных потенций нации».

Устраняя несогласных, национал-социалисты вместе с тем вербовали кадры «созидателей» нового мифа. Молодых архитекторов, травмированных экономической разрухой и годами, когда бесцеремонность держав, победивших в первой мировой войне, рождала чувство национального унижения Германии, привлекали националистической пропагандой и прозаическими обещаниями быстрой карьеры, почетных, выгодных заказов.

В центре идеологии итальянского фашизма были поставлены мифы нации и государства как воплощения высших интересов нации. Эти мифы включали в себя идеи империалистической экспансии; их стремились подкрепить обращением к истории, ее полузабытой преемственности, соединяли с устремлением к насилию во имя «высших целей», освобожденным от сдерживающих начал морального порядка. «Фашистский воин обладает моралью, ему одному присущей. Законы общей морали относительно семьи, политики, друзей для него никакого значения не имеют», гласил устав фашистской милиции.

Мистическое отношение к силе, не сдерживаемой моральными нормами, соединялось с утверждением благотворности неравенства, незыблемости социальной иерархии, дистанции между правящей элитой и массами. Пирамида иерархии тоталитарного государства утверждалась как этическая ценность.

Как непременное свойство идеологии фашизма утверждался принципиальный иррационализм. Материалистической концепции общества противопоставлялись «божественная, опьяняющая интуиция», «чуждые рациональности, внеэкономические мотивы действий». Ведь фашизм имел свою массовую базу в так называемых средних слоях, используя их для действий в направлении, противоположном экономическим и социальным интересам этой части населения. Иррациональность идеологии была для фашизма практической необходимостью.

Тоталитарное государство, подавляя «роскошную позу собственного мнения», внедряло иррациональные мифы, основываясь на формуле: «Кто не думает и не верит в соответствии с фашистской мыслью и верой, тот ставит себя вне общества» (слова Э. Эрколе, официального историографа фашизма).

Стадная идеология, направляющая обезличенное сознание и поведение толпы, превращаемой в «панургово стадо», явление исторически не новое. Она типична для примитивных обществ древности, она была средством манипулирования массами в средние века. В XX в. социальная стихия антагонистического общества, фатально господствующая над личностью, создала почву для нового мифотворчества и внедрения мифов в массовое сознание.

К достижению этой цели были направлены и средства архитектуры. Придать видимую достоверность мифу, создать материальное связующее звено между ним и реальностью такой стала функция архитектуры в механизме формирования буржуазной массовой культуры.

Организованное формирование мифов стало играть значительную роль в идеологии капиталистического общества после первой мировой войны. В период между двумя мировыми войнами определились две системы мифов: во-первых, утешительные, замещающие трудную реальность, мифы счастья, синтетические грезы, первым поставщиком которых стал Голливуд, и, во-вторых, тоталитарные мифы фашизма, внедрение которых осуществлялось не только через каналы массовых коммуникаций, но и всеми средствами организованного воздействия, которыми располагала система управления фашистских государств. В период между двумя мировыми войнами началось и перерождение коммерческой рекламы из средства информации в средство создания искусственных ценностей, внедряемых в массовое сознание.

После второй мировой войны методы воздействия стали более гибки; место поделок фабрики снов, ориентированных на усредненную примитивную психологию, занимает сложная деятельность; направляемая детально разработанными психологическими моделями «человека-потребителя» из разных слоев общества.