Вопрос о барокко в России ставится сейчас советской наукой совсем не так, как он дебатировался в искусствоведческих кругах Москвы и Ленинграда 20 лет назад. Как следует формулировать проблему стиля? Не будем пока касаться того обстоятельства, что в упадочном западном искусствоведении тема «барокко» значительно переросла его исторические рамки и рассматривается иными в качестве единственного вообще мирового художественного явления после готического средневековья. В понятии «раннего барокко» подчас растворяется даже и Ренессанс. Вопрос о сути, о существе определенного художественного явления для нас никак не может исчерпываться формальными наблюдениями над его приемами. Стиль не представляет собой лишь систему форм. Он является систематизацией идей в образах искусств. Он должен пониматься как специфическое мировоззрение, воплощенное в реальных памятниках, как претворение представлении, чувствований и устремлений определенной идеологии. Стиль — это явление истории культуры, истории классов, а не истории одного лишь изобразительного искусства. В силу этого нам сейчас неприемлемыми представляются опыты перенесения на материал истории русского художественного творчества западной искусствоведческой номенклатуры на основе чисто внешних аналогий или совпадений; не приемлемо для нас и стремление иных писателей во что бы то ни стало установить, на какую из эпох западноевропейского искусства больше всего «похож» тот или иной этап в развитии нашей живописи или архитектуры.

В области гравюры, в частности книжной, можно было бы отметить много чрезвычайно поучительных и наглядных различий между старой московской Россией и всеми иными странами и народами как раз в XVII веке. Русская книжная ксилография вообще не имела в то время параллелей. В XVII веке, как известно, ксилография во всех странах Западной Европы сходит почти на-нет. Ее заменяет гравюра на меди, и не только в виде классической гравюры резцом, но и в вариантах офорта или «черной манеры» — меццотинто.