Традиционно стиль относился в основном к формальной (в философском понимании термина) категории. Теперь он у нас решительно становится понятием содержательным. (Не теряя при этом, конечно, качества архитектурной формы.)

Что же объединяет у нас сегодня очень многообразные и, казалось бы, разнородные явления нашей архитектуры? Такие, как типовые массовые жилые дома, с одной стороны, и парадные здания проспекта Калинина, с другой? Как «ковровая» малоэтажная застройка нового квартала в Ташкенте, с одной стороны, и многоэтажное административное здание центра того же Ташкента? Как Братская гидроэлектростанция со всеми сопутствующими промышленными и жилыми образованиями – и новый мемориальный центр в Ульяновске? Как скульптурные комплексы Саласпилса в Латвии? Что у нас сегодня для всего этого является признаком общего? Признаком «стиля»?

Можно с полной уверенностью утверждать, что в первую очередь все сказанное находит себе выражение в градостроительном качестве решений. Этот общий градостроительный аспект стиля и есть самое характерное явление советского зодчества, так как он, аспект, наиболее полон, наиболее всесторонен, комплексен.

Но ведь, скажут, не только в советской архитектуре развивается градостроительство, ведь было же оно и развивалось и в прошлые эпохи. И с высоким результатом. Это верно. Но, во-первых, всякий раз такое полоя5еиие характеризовало вовсе не всю эпоху, а только расцвет своей общественной формации. А во-вторых, никогда градостроительство не было так органично связано с самим типом, общества, никогда не могло так полно и всеобъемлюще отразить идеалы общества в целом, его устремления, его возможности, его будущее. В то время как в социалистическом градостроительстве сознательно раскрывается и вскрывается и используется социальная сущность архитектуры, идеология всего общества (в той мере, в какой это удается: вчера меньше удавалось, сегодня – больше, завтра вполне удастся). Конечно, здесь же находится место ее архитектурно-композиционной и эстетической сути. Именно отсюда идет ансамблевость нашей архитектуры, единство замыслов, новые черты «стиля».

Такое положение не исключает, а, наоборот, предполагает, что в общих рамках градостроительной стилистической характеристики советской архитектуры складываются и такие исторически традиционные качества стиля, которые раньше были его «родовыми» чертами, а сейчас станут лишь дополнительными.

Можно вспомнить более поздние, такие же повальные увлечения 40-50-х годов. Тогда многие, вслед за талантливым архитектором Г. Гольцем, пытались самыми разными способами использовать как бы вновь увиденные помпейские росписи, правда, тогда только в великолепных фолиантах Академии архитектуры. Или несколько позже, когда почти все жилые дома довольно долго иначе не проектировались, как по схеме, предложенной И. Жолтовским в его двух зданиях – на Ленинском проспекте и на Смоленском бульваре: те же членения, та же двухцветная раскраска, такие же большие красиво нарисованные декоративные «пятна» в верхней половине фасада…

Все это было результатом восхищения высоким мастерством автора. Потому и могло оно увлечь за собой широкий поток молодых последователей. Этот поток подражания вызывался силой влияния мастера, являясь, по существу, разработкой заданной темы. Таким образом, формировалось «лицо» школы, складывалось целое творческое направление.

Уже в наши дни такую, приблизительно такую, роль «образца» поочередно играли такие крупные зодчие, как Мис ван дер Роэ со сплошным остеклением своих параллелепипедов, Пол Рудолф и Луис Кан с кирпичной глухотой своих пластичных объемов и другие, энергично влиявшие на некоторых наших зодчих.

Но мастерство «школы» теперь в большой степени утрачивается. Осталось лишь чисто внешнее, формалистическое повторение. Может быть, это происходит потому, что «мастерам» некогда и им самим почти не удается работать? И почти всё делают их способные помощники? При этих условиях действительно неоткуда взяться «школе»…

Однако, рассуждая в большом плане, проблема создания архитектурных «школ», сложения творческих направлений, формирования лица мастера-творца, лица коллектива зодчих никак не может быть отодвинута с переднего края наших забот.

Нет никакой уверенности в художественной целесообразности, оправданности и необходимости такого повторного применения одного и того же архитектурно-художественного приема даже для зданий одинакового назначения. Тем более непонятно использование его для разных по содержанию сооружений. Это резко обедняет образ зданий, лишая их необходимой индивидуальности и в конечном счете смазывает «лицо» всего города.

Если бы хоть сам мотив был органичен. Если бы в его разработке проявилась личность автора – это было бы, может быть, не так уж плохо (а при некоторых условиях, о которых будет сказано дальше, даже хорошо).

Дело еще и в случайности, необоснованности выбора этого мотива.

Я коснулся здесь двух разных сторон одного явления – однообразия архитектуры. И вызваны они, как это хорошо видно, двумя причинами. Одна сторона обязана своим появлением безразличию, вялости и попросту ошибкам в разработке композиционных построений из одинаковых типовых зданий. Другая – связана с необоснованным множественным повторением художественного образа индивидуальных зданий или даже целых композиционных построений.

Сначала надо сказать о первой ситуации.

Наше строительство колоссально растет. Строятся десятки новых городов, возводятся сотни тысяч жилых домов, сотни миллионов квадратных метров жилищ, сотни театральных зданий, киноконцертных залов, кинотеатров, научных, учебных, спортивных, торговых и прочих комплексов. Масштабы архитектуры огромны. И как это ни кажется парадоксальным, сейчас, возможно, становится менее «опасным» не излишнее однообразие, а, наоборот, избыточный разнобой. Я не противоречу себе и не противопоставляю эти два тезиса.

Характер строившихся зданий определил фактические средства, находившиеся в руках зодчего, для застройки этой части улицы. Это в подавляющем большинстве многоэтажные жилые дома с магазинами в первых этажах и лишь частично общественные здания. (Я не говорю здесь о технических средствах, о строительных материалах, которые в данном случае не являются, конечно, определяющими.)

Сопоставляя все перечисленное выше, легко обнаружить ряд серьезных противоречий, допущенных при решении задачи. Прежде всего они выявляются в самом характере магистрали: на одной трассе совмещены все возможные функции улиц – жилой, торговой, транспортной, парадной. Это приводит к ряду непоправимых противоречий. Первое противоречие – между практическим назначением и общественным содержанием улицы: в дни торжеств, в часы массовых гуляний функции торговли, транспорта, администрации выключаются, жизненные, бытовые процессы затрудняются. Второе: относительно интимное содержание жилых домов противоречит содержанию улицы в целом – улица слишком шумна, полна света, движения. Такое же интимное назначение внутренних дворов сведено на нет устройством складов при магазинах, к которым с утра в сутки подъезжают по 20-30 машин. Дворы затеснены и загромождены ящиками и другой тарой. И наконец, главное: противоречива это же содержание обычных жилых домов и парадная тема архитектуры, принятая (по замыслу улицы) в мощном масштабе цельных, крупных, якобы «общественных» зданий.

И все-таки в этих противоречиях нет вины архитектора. А. Мордвинов правильно принял общественную тему улицы, ее высокий пафос как главной тогда магистрали всего города. Все дело в том, что объекты строительства – обычные жилые дома – попали на такую парадную улицу вынужденно. Архитектору предстояло разрешить две задачи: с одной стороны, дать необходимое жилье, а с другой – создать самую важную – «главную» – улицу – новое лицо реконструированной, социалистической Москвы.

На этом примере очень ясно прослеживается ответственная роль Генерального плана всего города, который, помимо многого другого, обязательно должен еще распределять и определять характер, назначение и, по существу, тему каждой улицы, каждой площади, каждого ансамбля.

На этом месте (или около него, но примерно в сходных условиях) делался в разные годы не один проект. И вместо Зарядья и вместо ГУМа. Были башни, были объемные протяженные композиции. Высокие и низкие, простые и сложные. Одно- и многоплановые. Башни цельные и расчлененные, одинокие и ритмично расставленные, здания растянутые и компактные. Футурологические и «приземленные». Символические и конторско-обыкновенные.

И делали в этом сложном районе свои проекты в числе очень многих и самые лучшие паши архитекторы – братья Веснины, А. Власов, М. Гинзбург, Г. Гольц, И. Леонидов, К. Мельников, И. Фомин, Д. Фридман. Проектировали здесь и архитекторы Д. Чечулин и А. Ростковский, предложившие в 50-х годах па месте нынешней гостиницы одно из высотных зданий…

Ну, а как же, «теоретически» рассуждая, на данном месте следовало бы сделать «правильную» вещь (если уж обязательно надо было делать)?

Лучшими работами, и это общепризнано, были в различные сроки сделанные проекты многобашенного здания Наркомтяжпрома архитектора И. Леонидова на участке ГУМа (1934) и второго Дома Совнаркома архитектора Г. Гольца в Зарядье (1940). Проекты принципиально разные и в то же время оба «правильные». Как же так и в чем же здесь дело?

Леонидов сделал совершенно блестящую вещь. Возможно, самое лучшее и зрелое свое произведение. Это была тесная группа из трех разной формы высоких башен – прямоугольной, круглой в плане, в виде гиперболоида вращения очень вытянутых пропорций, и третьей башни – с планом сложного начертания. Они были чрезвычайно умело проработаны, им было найдено точное место, они были удивительно красивы по форме, по изяществу архитектуры, по цвету, по фактуре материалов. И главное, они были построены по принципу подобия, причем корень лежал в архитектуре и идее построения храма Василия Блаженного. Но какое подобие! Во-первых, па новой, абсолютно современной основе, и, во-вторых, в ином масштабе. А богатство формы и цвета и было как раз тем, что творчески увидел и тонко понял Леонидов в Кремле и в знаменитом храме. Поэтому, кстати говоря, его архитектура была при бесспорном новаторстве, высоком художественном качестве и современности на редкость близкой памятникам истории. Этот проект невольно превратил многие работы, которые делались одновременно с ним, в беспомощную чертежную макулатуру. Уровень был несоизмерим. А Кремль жил бы рядом с гигантскими башнями И. Леонидова, и оба только выиграли бы от такого редкостного соседства. Это был бы единственный в своем роде ансамбль по его сродству и цельности, по масштабному и размерному контрасту. Талант архитектора решил, казалось, неразрешимую задачу…

Можно ли рассматривать улицу как какой-то, пусть даже вырванный из целого, но достаточно самостоятельный ее кусок? Несмотря на всю методическую неожиданность этого тезиса, полагаю, что можно.

О всех неудачах градостроительных уже порядочно сказано. Теперь посмотрим на этот ансамбль, «хирургически» вырезав его и изучая так, как мы смотрим, к примеру, на Большой театр, то есть не связывая его с искаженным окружением, как смотрим на Кремль, не обращая внимания на все новшества и случайности его соседства…

Правильно ли решена улица в крупном ритме достаточно редко и вместе с тем целостно поставленных зданий? Правильно ли – при этом ритме сильных отдельных ударов левой стороны проспекта – здания объединены мощным протяженным поясом двух высоких первых этажей? Верно ли сделано то, что обе стороны улицы решены различно? Правильно ли при этом ориентированы новые жилые дома длинной стороной не на юго-север, а на запад-восток? И поставлены они поэтому к улице торцами? Удачно ли трассирована улица не абсолютно по рейсшине, а с некоторым изгибом в плане и с некоторой выпуклостью в профиле? Верно ли было в ряду отдельно стоящих жилых домов правой стороны отдельно же решать крупные объемы магазинов, кинотеатра, и пр.? Хорошо ли решена плоскость остекления второго этажа блестящем металлическом переплете, сильно выдвинутая от зданий второго плана? Учитывалось ли интересное скользящее освещение улицы, зданий, ребер переплета при закатном, западном свете, когда весь металл горит червонным, киноварным золотом? Убедительно ли тут именно принят, вообще-то говоря, известный прием сломанных в плане плоских зданий, напоминающих «раскрытые книжки», как говорят на архитектурном жаргоне? Сознательно ли авторы рассчитали светотеневой ритм по-разному освещенных половин каждого фасада этих «книжек»? Знали ли авторы, что их сооружения будут при пока еще низкой застройке окружения и отсутствии других таких (или почти таких) же высотных зданий хорошо просматриваться с самых неожиданных мест Москвы? Например, по оси ул. Плющихи. Или по оси ул. Фрунзе. Или с Арбатских переулков и т. д. Или, наоборот, что они неудачно будут сливаться в сплошную стенку с такой важной «линии» зрения, какой является бровка Ленинских гор? Кто-то сказал, что хорошее здание, видимое с разных точек зрения, столько раз украшает город, сколько имеется этих точек… Но украшают ли здания проспекта город?

Второй крупный, многофункциональный киноконцертный зал, оснащенный самыми современными трансформационными устройствами, вовсе «изъят» из города и не только не является возможным центром композиции какого-либо района, организатором пространства, но ко всеобщему удивлению глубоко задвинут, «спрятан» во внутреннем дворе гостиницы «Россия». О его существовании можно узнать только по официальной адресной книге и по театральной афише. К этому объекту мы также еще раз обратимся при оценке всей гостиницы в целом.

Какой же вывод можно сделать из большого количества примеров, рассмотренных нами? Примеров по расстановке, месту, роли и значимости здания в городе? Вовсе не такой, что, мол, дальше следует лучше, целесообразнее, красивее ставить, располагать, вкомпоновывать те или другие отдельные сооружения. Совсем наоборот. Нельзя видеть во всех названных (в большинстве своем, к сожалению, не самых удачных) ситуациях только результат неумения того или иного архитектора или градостроителя. Здесь все гораздо глубже и сложнее.

Не только теоретические построения, но и анализ практики неопровержимо показывают, что отдельное здание, взятое само по себе, даже очень хорошо спроектированное и даже правильно поставлепное на месте важном и выразительном, уже не в состоянии решить градостроительную задачу современного масштаба. Это можно было бы, повторяю, сказать и априорно. Но лишь прочувствовав все множество случаев, исследовав множество конкретных решений, эмпирически напрашивающийся вывод о потере одним, отдельно взятым зданием той роли, которую мы привыкли видеть в его именно «исполнении», можно назвать доказанным и достоверным.

Таким образом, переход к оценке ансамблей представляется закономерным и (на каком-то предварительном этапе) все же удовлетворительным. Рассмотрим и эту часть, следующую ступень проблемы организации пространства города.

Постановка здания практически игнорирует массовый характер эксплуатации такого типа зрелищного сооружения, особенно если учесть еще один малый кинозал, ресторан и кафе в первом этаже дома. Наконец, именно большой градостроительный аспект, интересы города в целом и были упущены при постройке общественного здания. По своему характеру оно предназначено (собственно, должно было быть предназначено) «держать» площадь, организовать крупную часть общегородской среды. Мы много и часто слышим о монотонности, скучности, серости рядовой застройки жилых районов. Это верно. Но вот перед нами здание, вполне способное такую застройку «оживить», украсить и разнообразить. Однако оно поставлено в общий ряд с другими, градостроительно оказавшимися более выразительными зданиями, и даже подчинено им. В линейной застройке проспекта Калинина на данном месте в условиях задуманной композиции мог бы, но существу, находиться любой другой объект, лишь бы он отвечал требованиям ритма (еще один магазин, например), а не такое уникальное сооружение. К этому крупному комплексу – проспекту Калинина мы вернемся на более «высоком» уровне анализа, на уровне оценки его градостроительного решения, как ансамбля в целом.

Конкретная задача расположения общественного здания в городе зависит от многих предпосылок: от принятой или проектируемой структуры города, от комплексности системы социального и культурного обслуживания, от идеи размещения массовых и уникальных зданий общественного назначения. Зависит она от композиции города, от замысла его художественного облика, от задуманного силуэта, зависит от принципиального приема сочетания общественных зданий с крупными жилыми образованиями, зависит и от того, в четкой ли и строгой архитектурной или мягкой и живой природной среде будет находиться то или иное сооружение.

Из очень широкого круга вопросов размещения множества типов общественных зданий рамки рассуждения заставляют выделить пока лишь один тип. Выбор этот в данном случае продиктован опытом московской практики, который сосредоточивает внимание на вопросе размещения наиболее ярких и выразительных сооружений уникального характера, а именно театральных и концертных зданий. Театральные здание всегда представляли собой самые интересные объекты города – будь то огромные амфитеатры античной Греции, театры римлян, а много позже – театральные сооружения Италии, Франции, России XVIII и XIX вв. И сейчас в принципе эти качества театра не утеряны, стоит посмотреть па одну из самых «острых» построек 50-х годов – оперный театр в Сиднее архитектора Йорка Утцона. Р Не хотелось бы, чтобы именно этот пример рассматривался как наиболее отвечающий якобы «правильным» представлениям о некоем образе будущего театра. Однако надо признать, что все же формы театральных зданий, как правило, всегда были и должны быть разнообразны, остры и необычны. Отсюда и большое их градостроительное значение, отсюда и необходимость особого внимания к проблеме размещения таких сооружений в городе. (Кстати, театр в Сиднее стал символом и эмблемой города, настолько характерен его образ).

У нас есть крупные удачи в этом отношении, есть такие высокохудожественные произведения архитектуры и градостроительства, как театры в Туле и Махачкале, как Дворец имени В. И. Ленина в Алма-Ате, как здание филармонии в Тбилиси и некоторые другие. И здания сами по себе хороши, и поставлены в плане города достаточно правильно. Они действительно оказались в состоянии организовать вокруг себя окружающее их пространство.

Практика страны огромна. Примеры для рассмотрения могут быть поэтому выбраны самые различные – по их значению, по размерам, по качеству архитектуры и т. д. Однако следует ясно себе представить, что достоверную оценку самого градостроительство и условий его расположения можно получить только на основании ознакомления с ними в натуре. Никакие фотоснимки никак не могут дать всесторонней картины, не могут заменить реального впечатления, а в ряде случаев, наоборот, даже способны исказить его.

Поэтому позволю себе остановиться лишь на некоторых из новых зданий, на тех, которые просто чаще вижу и воспринимаю поэтому острее других. Выбор, естественно, не полон, в какой-то степени случаен, но при всех условиях он имеет один общий стержень – градостроительную оценку действительности. Разумеется, выбранные примеры должны быть общеизвестными.

Сооружения эти уже выстроены, и их роль в городе легко проверить в натуре, а не на чертежах или макетах. Такое положение должно придать излагаемым рассуждениям, по возможности, большую доказательность.

Роль общественных зданий в социальной жизни города и в художественном его образе чрезвычайно велика. Это подтверждает как весь исторический опыт, так и практика советской архитектуры.

Одним из факторов, отражающих роль общественных зданий, является их местоположение в плане города. Подойти к решению этой задачи можно с самых различных сторон. В представлениях наших теоретиков градостроительства, в выработанных ими принципах планировки и застройки новых городов, новых районов, в формировании архитектурных ансамблей и даже в архитектуре отдельных зданий проблема эта находит многообразные и достаточно новаторские ответы. Интересны также и предложения перспективного проектирования и, наконец, соответствующие долговременные прогнозы. Практика вносит свои коррективы, иногда подтверждающие выводы теории, иногда противоречащие ей, иногда нарушающие ее положения. Все названные аспекты практики и теории и следовало бы рассмотреть.